От отчаяния к смыслу: заметки со стажировки в Вене и конгресса по логотерапии в Кракове

В начале октября я вернулась из профессиональной поездки по Австрии и Польше. В программе были стажировка в Вене, посещение мест, связанных с жизнью и работой Виктора Франкла, и международный конгресс по логотерапии и экзистенциальному анализу в Кракове.

Эта поездка оказалась необычной по сочетанию профессионального и человеческого опыта. Мы обсуждали современные подходы к психологической помощи, слушали исследователей и практиков из разных стран, посещали места, в которых формировалась история логотерапии. И одновременно постоянно возвращались к вопросам, которые касаются каждого человека: как мы переживаем потери, что помогает нам выдерживать кризисы, где искать опору, когда привычная жизнь меняется?

Логотерапия, основанная австрийским психиатром Виктором Франклом, рассматривает стремление к смыслу как одну из важнейших человеческих мотиваций. При этом смысл не обязательно связан с каким-то великим предназначением. Он может обнаруживаться в отношениях, заботе о другом человеке, работе, творчестве, в том, как мы отвечаем на обстоятельства собственной жизни.

Из насыщенной программы мне хочется выделить несколько тем, которые особенно важны для психологической практики и, как мне кажется, будут интересны читателям центра «Контакт».

Вена: увидеть историю логотерапии за пределами учебников

В Вене мы участвовали в семинарах, посетили музей и квартиру Виктора Франкла, побывали на Центральном кладбище, где он похоронен, и прошли по местам, связанным с его жизнью и работой.

Вена: места, связанные с Виктором Франклом

Отдельной частью программы стала поездка в Альпы, на Ракс, по тропе Франкла.

Для меня это было важным напоминанием о том, что логотерапия возникла не только как теоретическая система. За ней стоит конкретная человеческая биография, личный опыт, врачебная практика, исторические события и многолетнее размышление о природе человека.

Франкл пережил нацистские концлагеря, потерял близких и после войны продолжил работать, писать и развивать свой подход. При этом было бы неверно сводить логотерапию исключительно к его лагерному опыту. Основные идеи этого направления формировались еще до войны, а впоследствии получили дальнейшее развитие.

Мне кажется особенно важным одно положение Франкла: даже когда человек не может изменить обстоятельства, это не означает, что он полностью лишен внутренней свободы. Но эта мысль не должна превращаться в требование быть сильным при любых обстоятельствах. Иногда человеку прежде всего необходимы безопасность, поддержка и возможность прожить то, что с ним произошло.

Краков: что происходит с человеком, когда он переживает утрату?

Одним из выступлений, которые мне особенно запомнились на конгрессе, стала лекция Джея Левинсона, посвященная переживанию утраты и горя.

На представленных слайдах рассматривались экзистенциальная пустота, отчаяние, отчуждение, надежда и поиск смысла после потери близкого человека.

Мне показалось важным, что переживание горя обсуждалось не только как совокупность тяжелых эмоций.

Когда человек теряет близкого, он нередко теряет и часть привычного представления о собственной жизни. Меняются повседневность, отношения, планы, ощущение будущего. Иногда вместе с близким человеком уходит тот, с кем было связано множество личных смыслов.

И тогда вопрос заключается не только в том, как справиться с болью, но и в том, как продолжать жить в мире, который уже никогда не будет прежним.

В выступлении Левинсона особое внимание уделялось экзистенциальному вакууму, переживанию бессмысленности и отчаянию. На одном из слайдов приводилось определение воли к смыслу как важнейшей мотивационной силы человека. На другом были представлены результаты исследования вдов, в котором рассматривались переживания экзистенциальной пустоты, отчуждения и значение стремления к смыслу даже в условиях тяжелой травмы.

Отдельно хочу остановиться на практических рекомендациях, которые были представлены в лекции.

Среди них: признавать чувства человека, разрешать ему горевать, внимательно слушать, не усиливать чувство вины, выдерживать злость, сохранять обещанную поддержку, помогать находить смыслы и постепенно возвращать надежду.

Мне особенно запомнились две мысли.

Восстановление после утраты не является предательством умершего.

И еще: не нужно навязывать человеку представление о том, как он должен горевать.

В психологической практике нередко встречается внутренний конфликт: человек начинает снова испытывать радость, интерес к жизни, желание строить планы, но одновременно чувствует вину. Будто возвращение к жизни означает, что он недостаточно любил того, кого потерял.

Однако любовь и память не требуют постоянного страдания в качестве доказательства.

Для логотерапии здесь важен вопрос не о том, как поскорее избавиться от горя, а о том, какие возможности для осмысленной жизни постепенно остаются или открываются перед человеком после утраты.

При этом поиск смысла не должен становиться еще одной обязанностью. Нельзя требовать от человека найти смысл в смерти близкого или считать, что любое страдание обязательно должно чему-то научить.

Иногда первая и самая важная задача психолога гораздо скромнее: быть рядом, помогать выдерживать происходящее и не торопить человека с ответами.

Карл Беккер: суицидальный кризис, отчаяние и культурный контекст Японии

Еще одним значимым для меня стало выступление профессора Карла Беккера, работающего в Японии. Его лекция называлась «От отчаяния к смыслу: стратегии интервенции при работе с людьми в суицидальном кризисе».

Особенно интересным мне показался сам контекст выступления.

Япония обладает культурными традициями, в которых большое значение имеют социальные обязанности, принадлежность к группе, представления о достоинстве, ответственности и отношениях человека с окружающими. Эти особенности не объясняют суицидальное поведение сами по себе, но заставляют внимательнее относиться к тому, как культурная среда влияет на переживание жизненных трудностей и обращение за помощью.

Когда мы говорим о психологическом кризисе, недостаточно рассматривать только индивидуальные переживания человека. Важно понимать и среду, в которой он живет: какие ожидания на него возлагаются, что считается допустимым проявлением слабости, насколько легко попросить о поддержке, как воспринимаются неудача, потеря работы, изменение социального положения.

Именно поэтому для меня было особенно ценно услышать взгляд специалиста, работающего в другом культурном контексте.

На одном из слайдов Беккер предлагал различать возможные физические, психические и жизненные составляющие кризиса. Рядом с вопросами о расстройствах настроения и других клинических состояниях были обозначены потеря работы и дохода, утрата супруга или детей, потеря целей и мировоззренческих ориентиров.

Это важное напоминание о том, что за внешне похожими проявлениями отчаяния могут стоять совершенно разные обстоятельства.

Человек может переживать психическое расстройство, тяжелую утрату, социальный кризис, потерю значимых отношений или сочетание нескольких факторов. И задача специалиста не в том, чтобы поспешно объяснить все отсутствием смысла, а в том, чтобы внимательно разобраться в происходящем.

Логотерапия обращает внимание на экзистенциальное измерение кризиса: что происходит с человеком, когда он перестает видеть будущее, утрачивает ощущение собственной значимости или не понимает, ради чего продолжать жить.

Но в работе с суицидальным риском поиск смысла не заменяет клинической оценки состояния, обеспечения безопасности, кризисной помощи и, когда это необходимо, психиатрического лечения.

Мне кажется, именно сочетание клинической ответственности и внимания к человеческому смыслу особенно важно в современной психологической практике.

За суицидальным кризисом стоит не абстрактная философская проблема, а человек, чье страдание требует серьезного отношения и профессиональной помощи.

Светлана Штукарева: во что превращаются негативные эмоции при встрече с логотерапией?

Отдельное место в программе занимало выступление Светланы Штукаревой с очень интересным названием: «Во что превращаются негативные эмоции при встрече с логотерапией?»

Сам вопрос заставляет задуматься.

Мы часто делим эмоции на положительные и отрицательные. Радость, любовь, интерес хочется сохранять, а тревогу, злость, обиду, вину и страх стараемся как можно скорее убрать.

Но у эмоций есть своя функция. Они сообщают нам о том, что происходит в отношениях с миром, с другими людьми и с самими собой.

Страх может указывать на угрозу или неопределенность. Злость иногда возникает там, где нарушены значимые для нас границы. Печаль сопровождает потерю того, что было

дорого. Вина может побуждать задуматься о собственной ответственности, хотя далеко не всякое чувство вины означает реальную виновность.

С позиции логотерапии важен не только вопрос «Что я чувствую?», но и следующий: «Что для меня стоит за этим переживанием? Что оказалось настолько значимым, что вызвало такую эмоциональную реакцию?»

Например, за тревогой родителя может стоять ценность безопасности ребенка. За обидой в отношениях иногда обнаруживается потребность в уважении и близости. За печалью после расставания - значимость отношений и того будущего, которое человек представлял рядом с другим.

Это не означает, что у каждой эмоции существует единственное правильное объяснение. И тем более не означает, что тяжелые переживания необходимо немедленно превращать в позитивные.

Для меня важнее другая мысль: эмоция не обязательно должна определять все наши дальнейшие действия.

Человек может злиться и при этом выбирать, как разговаривать с близким. Может испытывать страх и постепенно принимать необходимые решения. Может переживать горе и сохранять связь с тем, что по-прежнему имеет для него значение.

В этом проявляется одна из важных идей логотерапии: человек не сводится к своему эмоциональному состоянию.

Мы не всегда можем выбрать, что почувствуем, но в определенных пределах можем искать свободу в том, как отнесемся к переживанию и что сделаем дальше.

Мне кажется, для семейной психологии эта тема особенно актуальна.

Ведь в отношениях с близкими эмоции бывают очень интенсивными. Родители устают и раздражаются, супруги обижаются, дети злятся и протестуют. И психологическая работа заключается не в том, чтобы сделать всех постоянно спокойными и довольными.

Гораздо важнее научиться замечать собственные чувства, понимать, что за ними стоит, и находить способы обращаться с ними, не разрушая отношения.

Аушвиц: о достоинстве человека и границах наших объяснений

Между венской частью стажировки и конгрессом мы посетили мемориал Аушвиц-Биркенау в Освенциме.

Об этом опыте мне хочется сказать отдельно.

Есть места, где особенно ясно понимаешь ограниченность любых красивых формулировок о человеческой стойкости, силе духа и смысле страдания.

Аушвиц прежде всего является местом памяти о жертвах нацистских преступлений. Посещение мемориала для меня было данью уважения людям, пережившим невообразимые страдания, и тем, кто был убит.

И одновременно это стало поводом еще раз задуматься о том, как важно бережно обращаться с наследием Франкла.

Его идеи о свободе отношения к обстоятельствам нельзя превращать в утверждение, будто человек обязан справиться с любым испытанием, если достаточно сильно захочет.

Логотерапия не должна оправдывать страдание, обесценивать боль или перекладывать на человека ответственность за обстоятельства, которые он не выбирал.

Мне близко понимание логотерапии как подхода, который прежде всего защищает человеческое достоинство и помогает видеть в человеке больше, чем его травму, диагноз, кризис или пережитую потерю.

Что из этого важно для нашей повседневной жизни?

Возвращаясь из поездки, я думала о том, насколько разные темы обсуждались на конгрессе: горе, суицидальные кризисы, эмоциональные переживания, тревога молодых людей, экзистенциальная пустота, семейные отношения, социальные изменения.

И при всем разнообразии выступлений снова и снова возникал один вопрос: что помогает человеку сохранять связь с жизнью, когда она становится трудной?

В работе с родителями, взрослыми людьми и семьями этот вопрос возникает гораздо чаще, чем может показаться.

Когда заканчиваются отношения, когда человек теряет близкого, сталкивается с тревогой за ребенка, профессиональным кризисом или ощущением, что живет совсем не той жизнью, которую хотел бы проживать.

В такие периоды недостаточно просто предложить человеку «мыслить позитивно» или убедить его, что все обязательно будет хорошо.

Важно дать место его переживаниям, понять, какие ценности оказались затронуты, какие возможности действительно существуют сейчас и где он может постепенно возвращать себе ощущение участия в собственной жизни.

Для меня в этом и заключается одна из самых ценных сторон логотерапии.

Она не обещает жизни без боли, тревоги и потерь. Но предлагает не терять из виду самого человека, его достоинство, свободу, ответственность, отношения и способность находить смысл.

И, пожалуй, именно эту мысль мне больше всего хотелось привезти из Вены и Кракова в свою повседневную практику.